Amaro берёт миланскую строгость и совершает с ней нечто неожиданное: заставляет её расслабиться. Геометрия остаётся чёткой, выверенной, почти рациональной; затем объёмы раскрываются, подлокотники изгибаются, сиденье принимает полной, глубокой мягкостью, сглаживающей любую суровость. Тело словно скользит в форму само собой, без переговоров. Обволакивающее, монолитное кресло с той породой выдержанности, которая знает правила достаточно хорошо, чтобы согнуть их в свою пользу.